Неточные совпадения
Во время покосов
не глядел он на быстрое подыманье шестидесяти разом кос и мерное с легким шумом паденье под ними рядами высокой травы; он глядел вместо того на какой-нибудь в стороне извив реки, по берегам которой ходил красноносый, красноногий мартын — разумеется, птица, а
не человек; он глядел, как этот мартын, поймав рыбу, держал ее впоперек в носу, как бы
раздумывая, глотать или
не глотать, и глядя в то же время пристально вздоль реки, где в отдаленье виден был другой мартын, еще
не поймавший рыбы, но глядевший пристально на мартына, уже поймавшего рыбу.
Мы довольно долго стояли друг против друга и,
не говоря ни слова, внимательно всматривались; потом, пододвинувшись поближе, кажется, хотели поцеловаться, но, посмотрев еще в глаза друг другу, почему-то
раздумали. Когда платья всех сестер его прошумели мимо нас, чтобы чем-нибудь начать разговор, я спросил,
не тесно ли им было в карете.
Еще в ту самую минуту как он уходил, я хотела воротить его и сказать ему, но
раздумала, потому что было странно, почему я
не сказала ему в первую минуту.
К вечеру этого дня, оставшись одна, Анна почувствовала такой страх за него, что решилась было ехать в город, но,
раздумав хорошенько, написала то противоречивое письмо, которое получил Вронский, и,
не перечтя его, послала с нарочным.
— Разве он здесь? — сказал Левин и хотел спросить про Кити. Он слышал, что она была в начале зимы в Петербурге у своей сестры, жены дипломата, и
не знал, вернулась ли она или нет, но
раздумал расспрашивать. «Будет,
не будет — всё равно».
Содержание было то самое, как он ожидал, но форма была неожиданная и особенно неприятная ему. «Ани очень больна, доктор говорит, что может быть воспаление. Я одна теряю голову. Княжна Варвара
не помощница, а помеха. Я ждала тебя третьего дня, вчера и теперь посылаю узнать, где ты и что ты? Я сама хотела ехать, но
раздумала, зная, что это будет тебе неприятно. Дай ответ какой-нибудь, чтоб я знала, что делать».
— В конюшню! — сказал он и достал было письма, чтобы прочесть их, но потом
раздумал, чтобы
не развлекаться до осмотра лошади. — «Потом»!…
Увидав ее, он хотел встать,
раздумал, потом лицо его вспыхнуло, чего никогда прежде
не видала Анна, и он быстро встал и пошел ей навстречу, глядя
не в глаза ей, а выше, на ее лоб и прическу. Он подошел к ней, взял ее за руку и попросил сесть.
— Впрочем, — сказал он, добродушно и прямо посмотрев мне в лицо, — я теперь
раздумал; может быть, вам вовсе
не хочется заходить ко мне: в таком случае…
— Жила, как все девушки, вначале ничего
не понимала, потом поняла, что вашего брата надобно любить, ну и полюбила одного, хотел он жениться на мне, да —
раздумал.
—
Раздумала:
не пойду. Посидим в саду, — хотите?
А толпа уже так разрослась, распухла, что
не могла втиснуться на Полицейский мост и приостановилась, как бы
раздумывая: следует ли идти дальше? Многие побежали берегом Мойки в направлении Певческого моста, люди во главе толпы рвались вперед, но за своей спиной, в задних рядах, Самгин чувствовал нерешительность, отсутствие одушевленности.
Долго
раздумывал он, кому из двух кандидатов отдать преимущество: орловцу ли — на том основании, что «Орел да Кромы — первые воры», — или шуянину — на том основании, что он «в Питере бывал, на полу сыпал и тут
не упал», но наконец предпочел орловца, потому что он принадлежал к древнему роду «Проломленных Голов».
Уже слепец кончил свою песню; уже снова стал перебирать струны; уже стал петь смешные присказки про Хому и Ерему, про Сткляра Стокозу… но старые и малые все еще
не думали очнуться и долго стояли, потупив головы,
раздумывая о страшном, в старину случившемся деле.
Батюшка отправился на кобылке, обрадованный, что наконец отвязался, но все же смятенно покачивая головой и
раздумывая:
не надо ли будет завтра заблаговременно уведомить о сем любопытном случае благодетеля Федора Павловича, «а то, неровен час, узнает, осердится и милости прекратит».
И все
раздумывал он: от кого другое письмо? Он задумчиво ходил целый день, машинально обедал,
не говорил с бабушкой и Марфенькой, ушел от ее гостей,
не сказавши ни слова, велел Егорке вынести чемодан опять на чердак и ничего
не делал.
«А черт с ним, с этим Приваловым, в самом-то деле, —
раздумывала наедине Заплатина под влиянием только что полученной неприятности от своей пансионской подруги. — Пожалуй, с ним только даром время проведешь, а каши
не сваришь…»
— Я
не от вас ухожу, — продолжал он с беспрерывною одышкой и перхотой, — я, напротив, нашел нужным к вам прийти, и за делом… без чего
не стал бы беспокоить. Я туда ухожу, и в этот раз, кажется, серьезно. Капут! Я
не для сострадания, поверьте… я уж и лег сегодня, с десяти часов, чтоб уж совсем
не вставать до самого того времени, да вот
раздумал и встал еще раз, чтобы к вам идти… стало быть, надо.
— А там уж известно-с, чуть
не прибила-с; то есть чуть-чуть-с, так что даже, можно считать, почти что и прибила-с. А письмо мне шваркнула. Правда, хотела было у себя удержать, — видел, заметил, — но
раздумала и шваркнула: «Коли тебе, такому, доверили передать, так и передай…» Обиделась даже. Уж коли предо мной
не постыдилась сказать, то, значит, обиделась. Характером вспыльчивы!
И сам прыгнул в карету за Настасьей Филипповной и затворил дверцы. Кучер
не сомневался ни одной минуты и ударил по лошадям. Келлер сваливал потом на нечаянность: «Еще одна секунда, и я бы нашелся, я бы
не допустил!» — объяснял он, рассказывая приключение. Он было схватил с Бурдовским другой экипаж, тут же случившийся, и бросился было в погоню, но
раздумал, уже дорогой, что «во всяком случае поздно! Силой
не воротишь».
Раздумывая об этом мгновении впоследствии, уже в здоровом состоянии, он часто говорил сам себе: что ведь все эти молнии и проблески высшего самоощущения и самосознания, а стало быть и «высшего бытия»,
не что иное, как болезнь, как нарушение нормального состояния, а если так, то это вовсе
не высшее бытие, а, напротив, должно быть причислено к самому низшему.
Долго
раздумывал Стабровский и так и этак, а главное — о том, что
не сегодня-завтра он может умереть и Дидя останется совершенно на произвол судьбы.
Жалобно дворник вздохнул. Очень хотелось ему получить благостыню, но сделать
не мог ничего. Постоял молча, минуты с две
раздумывая, нельзя ли как пробраться к приезжей, но ничего
не придумал. Сказал он Аграфене Петровне...
Нашел, наконец, Морковников такое мыло, что задумал варить. Но русский мыловар из одного маленького городка
не был разговорчив. Сколько ни расспрашивал его Морковников, как идет у него на заводе варка, ничего
не узнал от него. Еще походил Василий Петрович по мыльным рядам, но, нигде
не добившись толка, стал на месте и начал
раздумывать, куда бы теперь идти, что бы теперь делать, пока
не проснется Никита Федорыч.
Не ответила Дуня, но с тех пор Петр Степаныч
не сходил у нее с ума. И все-то представлялся он ей таким скорбным, печальным и плачущим, каким видела его в грезах в луповицком палисаднике.
Раздумывает она, как-то встретится с ним, как-то он заговорит, что надо будет ей отвечать ему. С ненавистью вспоминает Марью Ивановну, что воспользовалась душевной ее тревогой и, увлекши в свою веру, разлучила с ним на долгое время. Про Фленушку и про поездку Самоквасова в Комаров и помина нет.
Не мало я доро́гой-то в это утро надумалась, на волосок
не вздремнула, все про Дунюшку
раздумывала.
С грустью, с досадой смотрел работящий, домовитый отец на непутное чадо, сам про себя
раздумывал и хозяйке говаривал: «
Не быть пути в Гараньке, станет он у Бога даром небо коптить, у царя даром землю топтать.
Раздумывает, что б это такое было, и
не может сообразить хорошенько.
Больше недели прошло с той поры, как Марко Данилыч получил письмо от Корнея. А все
не может еще успокоиться, все
не может еще забыть ставших ему ненавистными Веденеева с Меркуловым,
не может забыть и давнего недруга Орошина. С утра до ночи думает он и
раздумывает, как бы избыть беды от зятьев доронинских, как бы утопить Онисима Самойлыча, чтоб о нем и помину
не осталось. Только и
не серчал, что при Дуне да при Марье Ивановне, на Дарью Сергевну стал и ворчать, и покрикивать.
Управившись с делами в Астрахани и
раздумавши ехать в Оренбург к Субханкулову, Марко Данилыч домой поспешил. Дуня еще
не возвращалась, и он написал к ней письмо с приказом ехать скорее домой. «Макарий на носу, — писал он, — а мне желательно тебя на ярманку свозить и потешить по-прошлогоднему».
— Чего тут
раздумывать? — нетерпеливо вскликнул Марко Данилыч. — Сама же ты, матушка,
не раз говорила, что у вас девичья учьбá идет по-хорошему… А у меня только и заботы, чтобы Дуня, как вырастет, была б
не хуже людей… Нет, уж ты, матушка, речами у меня
не отлынивай, а лучше посоветуй со мной.
Говорено это было Великим постом, и после того Смолокуров ни разу вида
не подавал, намеку никакого
не сделал насчет этого, сам же с собой таку думу
раздумывал: «Где ж в нашем городе Дуне судьбу найти?..
И стал Василий Борисыч
раздумывать, куда бы бежать из тестева дома, где бы найти хоть какое-нибудь пристанище. Думает, думает, ничего
не может придумать — запали ему все пути, нет места, где бы приютиться.
Когда все успокоилось, Патап Максимыч сел в верхних горницах за самоваром вместе с Никифором. Позвали чай пить и старика Пантелея, а Василий Борисыч в подклети на печке остался. Спать он
не спал, а лежа свои думы
раздумывал. Между тем Чапурин, расспрашивая, как узнали о подломе палатки при самом начале дела, подивился, что стук ломов первый услыхал Василий Борисыч.
Не сказал на то ни слова Патап Максимыч, но по лицу его видно было, что он доволен.
— Над вашими словами всю ночь я
раздумывала, — потупив глаза, робко и нерешительно молвила Дуня. — Много из того, что вы говорили, кажется, я поняла, а иного никак понять
не могу…
Мрачно ходил Марко Данилыч по комнате, долго о чем-то
раздумывал… Дуня вошла. Думчивая такая, цвет с лица будто сбежал. Каждый день подолгу видается она с Аграфеной Петровной, но нет того, о ком юные думы, неясные,
не понятые еще ею вполне тревожные помышленья. Ровно волной его смыло, ровно ветром снесло. «Вот уж неделя, как нет», — думает Дуня… Думает, передумывает и совсем теряется в напрасных догадках.
Раздумывая об участи, ожидавшей Матренку, в девичьей шепотом поминали имя Ермолая-шорника, который жил себе припеваючи, точно и
не его грех.
Сел за стол Патап Максимыч. Хотел счеты за год подводить, но счеты
не шли на ум. Про дочерей
раздумывал.
— Пустое городишь, — сухо ответила Настя. — Играют же свадьбы «уходом»,
не мы первые,
не мы и последние… Да с чего ты взял это, голубчик?.. Тятенька ведь
не медведь какой… Да что пустое толковать!.. Дело кончено —
раздумывать поздно, — решительно сказала Настя. — Вот тебе кольцо, вот тебе и лента.
По приказу Патапа Максимыча зачали у него брагу варить и сыченые квасы из разных солодов ставить. Вари большие: ведер по́ сороку. Слух, что Чапурин на Аксинью-полухлебницу работному народу задумал столы рядить, тотчас разнесся по окольным деревням. Все деревенские, особенно бабы,
не мало
раздумывали,
не мало языком работали, стараясь разгадать, каких ради причин Патап Максимыч
не в урочное время хочет народ кормить.
— Что ж так, матушка?..
Раздумала? — спросила Фленушка. — Целу зиму работой торопила, чтоб омофор скорей зачинать, а теперь вдруг и
не надо…
Пока Алексей справлял семипоклонный начáл, голова
раздумывал: «Оставаться ему
не годится… Узнает Морковкин про Ветлугу, разом его приплетет… А этот на следствии покажет, что я посылал… Съездить, видно, завтра в приказ да выдать бумагу-то… А тенетник-от!.. А мошки-то!.. Приспичило же пострела в такое нужное время!..»
Долго
раздумывал Чапурин, как бы властной рукой наложить молчанье на уста разбогатевшего Алексея, но, как ни раскидывал умом, ничего придумать
не мог.
Раздумывая о богатстве, мечтая: как он развернется и заживет на славу, —
не думает и про Настю Алексей…
Задумался Патап Максимыч.
Не клеится у него в голове, чтоб отец Михаил стал обманом да плутнями жить, а он ведь тоже уверял… «Ну пущай Дюков, пущай Стуколов — кто их знает, может, и впрямь нечистыми делами занимаются, —
раздумывал Патап Максимыч, — а отец-то Михаил?.. Нет,
не можно тому быть… старец благочестивый, игумен домовитый… Как ему на мошенстве стоять?..»
— Нечего
раздумывать,
не о чем кручиниться, — весело молвил Чапурин. — Говорил я тебе, желаючи добра, советовал: плюнь на эти пу́стошные дела, развяжись с архиереями да с келейницами… Какого проку нашел в них?.. С твоим ли разумом, с твоим ли уменьем валандаться в этих делах?.. Эх, зажили бы мы с тобой!.. Ты еще
не знаешь, что на ум мне пришло!..
«Ну-ка, Данило Тихоныч, погляди на мое житье-бытье, — продолжал
раздумывать сам с собой Патап Максимыч. — Спознай мою силу над «моими» деревнями и
не моги забирать себе в голову, что честь мне великую делаешь, сватая за сына Настю. Нет, сватушка дорогой, сами
не хуже кого другого, даром что
не пишемся почетными гражданами и купцами первой гильдии, а только государственными крестьянами».
— Право,
не знаю, —
раздумывала Марья Гавриловна.
Раздумывая о сыне,
не слыхала она,
не чуяла, как слезы ручьем потекли по впалым щекам ее.